О РУДОЛЬФЕ НУРИЕВЕ

[DailyNews]

Вся жизнь выдающегося танцовщика Рудольфа Нуриева окутана загадками и скандалами, поэтому о нем вспоминают даже сегодня, спустя 23 года после его смерти.

Рудольф Нуриев родился в поезде, направлявшемся во Владивосток, между Иркутском и Слюдянкой 17 марта 1938 года.

Когда ему было восемь лет, его мать взяла своих четверых детей на большой концерт в Театр оперы и балета. Впечатления от этого концерта коренным образом изменили жизнь Рудольфа. Уже на следующий день он записался в школьный ансамбль народного танца.

В одиннадцать лет Нуриев начал серьезно заниматься балетом. Его отец, который мечтал о том, что его сын станет инженером, пытался изменить выбор сына, но Нуриев настоял на своем. С одиннадцати начал брать уроки у танцевавшей в составе Дягилевского балета Удальцовой, которая заметила его во время репетиций.

Рудольф Нуриев поступил в Вагановское училище, когда ему было семнадцать лет. В те годы в этом не было ничего удивительного - ленинградское училище продолжало изредка принимать учеников, переросших возраст, привычный для поступления в хореографическое училище.

Вне сцены Нуриев, по мнению большинства тех, кто его знал, был просто невыносим. Он не давал себе труда быть тактичным или соблюдать хотя бы элементарные правила общения.

В школе, в Вагановском училище, во всех театрах и труппах, где он работал, в Союзе и за границей он неизменно оказывался в моральной изоляции от сверстников и коллег. Он не умел и не хотел идти на компромиссы, был резок с людьми, позволял себе демонстративный эпатаж и самую обычную грубость.

Одна из старейших преподавателей училища, Вера Костровицкая, сказала ему:

«Вы можете стать блестящим танцовщиком, а можете и никем не стать. Второе более вероятно».

Но вспыльчивый Нуриев не обиделся на Костровицкую, наоборот, до конца жизни вспоминал о ней, как о своем главном педагоге, который одной фразой придала ему чудовищную мотивацию, благодаря которой он сумел стать великим танцовщиком.

Летом 1961года Кировскому театру предстояло выехать на гастроли в Париж и Лондон. Вместе с труппой на гастроли ехал сотрудник КГБ, в обязанности которого входила слежка за артистами балета. О любом нарушении или неподобающем поведении он сразу же докладывал в Москву.

А так как Нуриев не следовал никаким правилам, активно знакомился с парижанами, гулял до утра, и вел себя очень вызывающе, из Москвы был прислан срочный приказ — не пускать Нуриева в Лондон, и быстро вернуть в столицу под предлогом очень важного концерта в Кремле.

Рудольф понял, что после этого случая его больше не пустят за границу и лишат звания солиста. Он мгновенно решил остаться на Западе и ни разу в жизни об этом не пожалел, по крайней мере, публично.

Сам он говорил о своем поступке так:

«Я принял решение потому, что у меня не было другого выбора. И какие отрицательные последствия этого шага ни были бы, я не жалею об этом».

Нужно сказать, последствия превзошли самые оптимистичные ожидания. Когда Нуриев сразу стал солистом Королевского балета в Лондоне, спектакли с его участием проходили при охране конной полиции.

Вскоре он стал партнером знаменитой Марго Фонтейн. А после Лондонского Королевского были труппы еще нескольких европейских стран, США и Австралии. Он исполнил практически весь мужской репертуар классического танца, работал с такими известными на весь мир хореографами, как Ролан Пети, Морис Бежар.

Первой «западной», по-настоящему «свободной» любовью гомосексуалиста Нуриева стал великий датский танцовщик Эрик Брун. Нуреев называл Бруна любовью своей жизни и сказал о нем:

«Он так холоден, что похож на лед, но вы касаетесь его, и он обжигает вас».

​

В 1983 году Нуриев принял предложение парижской «Гранд-опера», став одновременно солистом, хореографом и директором. И снова здесь он оказался в привычной для себя роли человека, которого все ненавидят. Труппа, и до его прихода разрываемая интригами и скандалами, теперь сплотилась против нового хореографа.

Критики позднее писали, что за шесть лет пребывания на этой должности Нуриев сумел «создать из труппы единый организм», но это касается лишь творческих успехов. Ни один из артистов не стал ему другом и не сказал о нем ни единого доброго слова.

С годами выходки Нуриева становились все отвратительней. Он грубил своим партнерам и администрации театров, отвратительно вел себя с журналистами. Те в ответ со вкусом расписывали подробности его жизни, смакуя его срывы и публичные ссоры.

Рассказывают, что на одном приеме в Сполето, где был предусмотрен фуршет, Нуриев, возмущенный тем, что вынужден сам накладывать себе на тарелку еду, швырнул ее об стену и со скандалом удалился.

А бокалы с вином или виски он разбивал о стены постоянно, словно ему доставляло удовольствие смущать окружающих его людей.

Однажды на приеме в присутствии королевской семьи в Лондоне он танцевал соло, и ему жали туфли. Тогда он спокойно сбросил их и продолжал танцевать босиком. В присутствии королевы этого не позволил бы себе ни один уважающий себя танцовщик.

Рудольф мог быть очень груб с дирижерами, партнерами, продюсерами и намеренно поддерживал слухи, распространяемые о его ужасном характере. Он обожал отвратительно ругаться матом и унижать окружающих, а однажды дал пощечину женщине, потому что ему пришлось не по вкусу какое-то ее замечание.

Отношение Нуриева к телефонным разговорам было маниакальным и поражало всех, кто его знал. До него было не дозвониться, он говорил часами со всеми подряд — с коллегами, сумасшедшими фанатами и просто случайными знакомыми. Казалось, телефон был для него неким священным атрибутом, ящиком чудес. Он буквально хватался за каждый звонок и тянул разговор как можно дольше.

Еще он обожал прогулки по злачным местам. Балетмейстер Ролан Пети вспоминал:

«Однажды Рудольф предложил составить ему компанию и развлечься в ночном Милане по его собственной программе. Я последовал за ним, даже не предполагая, чем все это обернется. Он водил меня по самым отдаленным барам, в которых собирались какие-то мрачные личности, мы кружили по узким сырым лабиринтам спящего города, и мне казалось, что за каждым поворотом притаился маньяк.

Наконец мы забрели в печально знаменитый театр Смеральдо, где артисты всех возрастов показывали стриптиз разношерстной публике. Люди в зале взирали на представление молча, их взгляд был сосредоточен, а руки спрятаны под небрежно брошенными на колени пиджаками или плащами. Я с ужасом увидел, что все они удовлетворяли себя под звуки фальшиво звучавшего расстроенного оркестра».

Выдающийся российский танцовщик и балетмейстер Игорь Моисеев очень хотел познакомиться с Нуриевым. Но их знакомство прекратилось, едва начавшись - они разругались в первый же вечер знакомства, по дороге из дома в ресторан, где собирались поужинать.

Еще одной неприятной чертой Нуриева была выраженная скупость. За выступления танцовщик запрашивал баснословные гонорары, но при этом никогда не носил карманных денег. Везде, и в ресторанах, и в магазинах, за него платили друзья.

При этом он был крайне требователен к качеству пищи и со скандалом отсылал блюда назад, если они казались ему недостаточно хорошо приготовленными.

В конце 1984 года врачи вынесли ему страшный диагноз – СПИД. Ко всеобщему удивлению, эксцентричный танцовщик отнесся к этому вполне спокойно и прожил с этой болезнью в общей сложности 12 лет, продолжая работать чуть ли не до последнего дня.

Умер Нуриев 6 января 1992 года во французском городке Леваллуа-Перре. Ему было 54 года.